старая кошь Басько (basja_n) wrote,
старая кошь Басько
basja_n

занозы

Я уже достаточно старая для кучи мозговых тараканов и принципов, которые поздно менять.
Например, есть несколько тем, спекуляция на которых в сетевых литературных конкурсах мне не просто неприятна, а откровенно бесит. Одна из них - это война. Нет, ради бога, пусть маменькин сыночек описывает кровавые сражения благородных эльфов против злобных орков в стране Нигде. Я про настоящую войну в реальном мире. Вторая тема - это безумие, особенно - романтизация состояния, в котором ничего романтичного быть не может - только ужас и боль. Ужас перед тем, что никто не застрахован от того, что однажды может накатить. Боль родных, когда с близким человеком происходит подобное, а ты ничем не можешь помочь. Ужас и боль самого страдающего таким заболеванием человека я даже не пытаюсь представить.
За всю жизнь я прочитала только одно честное литературное произведение на эту тему - не роман Кизи или Достоевского, а маленький рассказ в сборнике лет двенадцать назад. Уже забыла и название, и автора, но погуглила по нескольким врезавшимся в память фразам и нашла.


Эми Блум

Ручей в серебряном кувшине


Голос моей сестры — горный ручей, падающий в серебряный кувшин. Звонкая красота его дает прохладу и уносит ввысь — от жара тела, от самого тела. Сестре было четырнадцать, мне двенадцать, и мы ходили на «Травиату», а потом на автомобильной стоянке она отвела меня в сторонку и велела: «Слушай». Она открыла рот неестественно широко, и голос вырвался — кристально чистый и ясный, и оперные завсегдатаи застыли у машин, не в силах сесть и завести моторы. Они внимали, затаив дыхание, а потом устроили бурную овацию.

Я хочу помнить Розу именно такой, и именно этот эпизод я рассказывала всем ее психотерапевтам. Чтобы тоже узнали, какая она, моя сестра, чтобы поняли: то, что перед ними, не настоящая Роза. Ведь до расхожих шлягеров, до мотивчиков из рекламы были Пуччини и Моцарт, и сладкозвучные церковные песнопения, и в них таилась такая мощь, что казалось, Иисус вот-вот сойдет с креста и восхищенно захлопает в ладоши. Пусть знают: прежде чем превратиться в гору жира, что колышется по больничным коридорам в тренировочных штанах и широченных размахайках для беременных, Роза была самой хорошенькой девочкой аррандейлской начальной школы, первой красавицей лэндмаркской средней… Может, были там и другие красавицы, но я их не замечала. Для меня идеалом была Роза, моя белокурая защитница и наставница, проводник к таинствам «Тампакса» и смене маминых настроений.

Первый срыв произошел у нее в пятнадцать лет. То она возвращалась домой в грусти и слезах, то тихо сияя; в конце концов перестала возвращаться вовсе. Прямо за нашим домом начинался лес, там она и отсиживалась до сумерек, пока мама, продравшись сквозь колючий вереск, не отыскивала ее в самых дремучих зарослях и не приводила домой — отрешенную, с сухими листьями на голубом свитере, с грязью на белых джинсах. После трех недель такой жизни мама, по профессии музыкант и, по общему признанию, женщина с весьма нестабильной психикой, сказала отцу, человеку доброму и печальному, по профессии психиатру:

— Она сходит с ума.

— Это что, диагноз? — Отец взялся за газету, тут же отложил ее, вздохнул. — Прости, вышло чересчур резко. Я тоже вижу, что ее что-то беспокоит. Ты с ней говорила?

— О чем? Дэвид, она сходит с ума. Ей нужен не задушевный разговор с мамочкой, ей нужна клиника.

Они еще немного попререкались, потом отец несколько часов кряду пытался беседовать с Розой, причем она сидела, зализывая волоски чуть выше запястья сначала в одну сторону, потом в другую. Мама смотрела на них из коридора, бледная, с сухими глазами. Она уже собрала вещи, и когда трое отцовских коллег заехали нас проконсультировать — по дружбе, бесплатно, — мама с Розиным чемоданом уже сидела в машине. Меня она обняла и обещала вернуться к вечеру, только без Розы. И добавила, упреждая самый страшный из моих страхов:

— С тобой этого не случится, не бойся. Одним людям суждено сойти с ума, другим нет. Тебе это не грозит. — Она усмехнулась, провела рукой по моим волосам: — Даже если очень захочешь.

В клиниках, больших и поменьше, Роза провела следующие десять лет. Ее лечила уйма жутких психотерапевтов, но попадались и неплохие. В одной клинике не оказалось ни окон, ни картин на стенах, а пациенты шаркали в одинаковых шлепанцах с больничным клеймом. Мама даже не стала заходить в приемный покой. Она развернула Розу, и они решительно направились к выходу, а отец, извиняясь перед коллегами, побрел следом. Психиатров, социальных работников и медсестер мама игнорировала, а для пациентов играла Генделя и Бесси Смит — на чем придется. В одних клиниках стоял настоящий «Стейнвей» — подарок от благодарных или обнадеженных родственников; в других ей случалось дубасить «Дай-ка воблу да кружку пива» на стареньком исцарапанном пианино, которое не настраивалось лет сто, потому что в клинике давным-давно забыли, для чего предназначены музыкальные инструменты. Отец разговаривал с администраторами и заведующими серьезно-уважительно, а с лечащими врачами даже пытался приятельствовать. Зато семейных психотерапевтов все мы дружно ненавидели.

Худший из всех, кто выпал на нашу долю за эти годы, восседал в кабинете с бледно-зелеными стенами. Цепким глазом он оценил мамину неземную красоту, выцветшую футболку и узенькие девчачьи джинсы, папин мятый пиджак и грязный, с потеками галстук, а также весь мой вызывающий семнадцатилетний облик. Роза в тот год была как никогда далека от моды: в штанах самого-рассамого большого размера и в широченном «бальном» платье. Она походила на плюшевого медведя. Мы молча сидели, а доктор Уокер просматривал историю болезни. Когда же Роза начала, призывно подвывая, мять свои груди, он взглянул на нас с нескрываемой тревогой. Мы с мамой засмеялись. Даже отец улыбнулся. Этим приемчиком Роза часто начинала знакомство с новыми врачами.

— Почему, интересно, все семейство так радуется непристойному поведению Розы? — произнес доктор Уокер.

Роза громко рыгнула, мы снова рассмеялись. Это был наш седьмой семейный психотерапевт: никто из них долго не продержался. К несчастью, доктор Уокер явно вознамерился поучить нас уму-разуму.

— Ну, а ты, Вайолет, что думаешь о Розином поведении?

Это они любили. Должно быть, в пособии говорилось: если родители не слишком контактны, попробуйте побеседовать с сестрой.

— Не знаю. Может, она хочет, чтобы вы перестали говорить о ней так, будто ее тут вовсе нет?

— Неплохо сказано, — заметила мама. Отец кивнул:

— В самом деле.

— Ж…, а смекает, — добавила Роза.

— Что же, семья, я вижу, единодушна, — произнес доктор Уокер с деланным пониманием и приязнью.

— Эй, хорек востроносый, что за чушь ты мелешь? — Разозлившись, Роза соображала куда лучше обычного. Доктор и вправду напоминал белобрысого хорька. Мы засмеялись. Не удержался даже отец, который всегда старался — из чувства цехового братства — не вмешиваться в работу коллег.

На пятнадцатой минуте доктор Уокер счел аудиенцию оконченной и вышел. Мы весело переглянулись. Роза, конечно, как была с приветом, так и осталась, но нам удалось хоть чуть-чуть развеяться.

День, когда мы познакомились с самым лучшим на Розином веку психотерапевтом, начался почти так же неудачно. Мы насмерть перепугали врачиху-практикантку, привели в полное замешательство ее куратора, и уж он-то и напустил на нас доктора Торна: этак сто тридцать техасских кило, обильно политых соусом «чили», набитых кукурузными лепешками, накачанных пивом «Одинокая звезда», и все это в черных высоких ковбойских ботинках и узеньком плетеном галстучке на том месте, где, по расчетам, должна быть шея.

— Вот так денек! — Переполненная счастьем Роза немедленно прекратила ласкать свои груди. — Вот так шизан! Прямо шизанище!

— Привет, малыш Шизенок.- Представьте, какого роста должен быть человек, назвавший мою сестру малышом. Он и нас окрестил с ходу: — Это добрый доктор Айбошиз; это мадам Кремень-шиз: попробуй расколи; а вон там, в комбинезончике, под которым небось ничегошеньки нет, Нешизок-колобок, от всех укатится.

Он подметил и мое одиночество, и неспособность сойти с ума. В каждом он узрел самую суть. Мы мгновенно расслабились.

С доктором Торном нам повезло. Розу вскоре перевели в реабилитационный центр, начальница которого так любила Шизана, что терпела все Розины выходки, даже то, что моя сестра готова была лечь под каждого встречного-поперечного. Так, лихорадочно, до изнеможения трахаясь, Роза пыталась унять изводившие ее голоса.

Шизан сказал твердо:

— Нет, подружка, не могу. Я не могу заниматься любовью со всеми прекрасными женщинами на свете, а главное, не могу любить тебя и оставаться при этом твоим врачом. Прости уж. Надеюсь, ты найдешь себе хорошего парня и он будет с тобой нежен и добр Ты же знаешь, каким был бы я, если б мне посчастливилось стать твоим дружком — Чур! — ищи такого же.

И Роза перестала тащить в постель наркоманов, алкоголиков и прочих приютских безумцев. Мы очень полюбили доктора Торна.

Отец снова занялся лечением богатеньких неврастеников и раз в неделю бесплатно консультировал в клинике доктора Торна. Мама дозаписала пластинку с концертами Моцарта и выступила в благотворительном концерте для Розиного заведения. Я вернулась в колледж и нашла себе отличного парня, бейсболиста из Техаса. И велела ему по ночам называть себя «подружкой». Роза регулярно принимала лекарства, сбросила около пятидесяти килограммов и стала петь в евангелистской церкви неподалеку от приюта.

Сперва служители культа не знали, что делать с этой необъятной, смешно одетой блондинкой, которая мечтательно раскачивалась на пороге церкви во время репетиций, но стоило ей спеть несколько тактов из «Господь Всемогущий», как дирижер понял: это перст Божий! Благодаря Блаженной Розочке его хор, «Хор надежд и упований», непременно выйдет в финал Евангельской олимпиады.

В море шоколадно-кофейных, светло- и темнокоричневых лиц белело Розино лицо — самое большое, сливочно-нежное, обрамленное нежнейшими белокурыми локонами, точно там стояла не одна, а две белые женщины, слитые воедино. Розино серебряное сопрано и густое золотое контральто Адди Робишо сплетались в тонкие, как шелк, и прочные, как сталь, кружева. По щекам у нас текли слезы, а Роза с Адди в пышных, ниспадающих волнами темно-красных платьях раскачивались в обнимку и посылали свои ангельские голоса к Богу. Когда же замирала в вышине последняя нота, они смотрели с галереи для певчих вниз, на нас, и улыбались.

Роза все-таки время от времени слетала с катушек, и внутренние голоса подначивали ее делать разные гадости, но доктор Торн, Адди или мама обычно могли с этими приступами совладать. Так прошло пять хороших лет. А потом Шизан умер. Не сумел проглотить очередную сардельку, обильно политую острым соусом «Чили», не продышался на пике июля в душном кабинете без кондиционера. Одно большое, по-техасски могучее кровоизлияние — и он умер.

Роза крепилась неделю: прилежно принимала лекарства, ходила на спевки, по сто раз на дню разбирала и перекладывала вещи в своей комнате. Душевнобольные устремились на похороны, как верующие в святые места. Шизофреники, тяжелые невротики или просто личности, пребывавшие «не в ладу с миром» — все непременно хотели проститься с доктором Торном. Напичканные сильными психотропными препаратами, многие так тряслись, что едва не падали в церкви со скамеек. Чокнутые держались за руки, плакали и стонали, разговаривали сами с собой. Полоумные и тронутые слепо тыкались друг в дружку, как новорожденные щенята за загородкой.

Роза перестала принимать лекарства, спустила с лестницы одного из приютских безумцев, и держать ее там отказались. Отец позвонил в страховую компанию и выяснил, что на новую, расширенную психиатрическую страховку можно рассчитывать не раньше чем через сорок пять дней. Я сгребла Розины вещи в пластиковый мешок для мусора, и мы собрались домой. На кушетке возле двери приюта валялся слюнявый мальчик-идиот. Роза подмигнула ему на прощанье.

— Предстоит трудное испытание… Испытание для всей семьи. И, пожалуй, нам следует обсудить, как мы представляем себе эти сорок пять дней. У меня, к примеру, есть определенные опасения… — Папа начал семейный совет, едва Роза рассадила по местам тридцать своих плюшевых мишек.

— Никаких пилюль, — сказала Роза, глядя в пол. Ее короткие толстые пальчики, те самые, что когда-то заплетали мне косы и рисовали на моих щеках тюльпаны, теперь теребили засаленный подол размахайки. Отец бросил на маму отчаянный взгляд.

— Розочка, хочешь поводить новую машину? — спросила мама. Роза просияла.

— Хочу! Я поеду в Калифорнию смотреть медведей в зоопарке Сан-Диего. Я бы и тебя взяла, Вайолет, но ты ведь терпеть не можешь зоопарки. Мама, помнишь, как она плакала в Бронксе, когда узнала, что звери после закрытия не расходятся по домам! — Роза стиснула мою руку своей влажной ладошкой. — Вайка, бедняжка моя.

— Если будешь принимать лекарства, через какое-то время и машину сможешь водить. Такой уговор. Лекарства — машина. — Мама говорила без нажима, боясь получить в ответ новый параноидальный всплеск.

— По рукам, подружка, — смилостивилась Роза.

Я жила тогда в часе езды от дома, днем преподавала английский, ночью писала стихи. Раз в два-три дня заезжала домой поужинать. Звонила каждый вечер. Отец отвечал, прикрыв трубку рукой:

— Очень тяжко. Но, по-моему, мы справляемся. Роза с мамой по утрам гуляют. Еще она подолгу смотрит телевизор. В дневной стационар ходить не хочет. На хор тоже. Пару раз заглядывала ее приятельница, госпожа Робишо. Такая милая женщина. Роза даже не пожелала с ней разговаривать. Сидела, глядела в стенку, напевала. Если откровенно, дела обстоят не очень-то хорошо, но, думаю, мы справимся. Прости, дорогая, я не хотел тебя огорчать.

Мама отвечала бодро:

— У нас все отлично. Составили распорядок дня, соблюдаем его неукоснительно, живем не тужим. Тебе совершенно не нужно приезжать так часто. Дождись воскресенья. У тебя своя жизнь, Вайолет. У нее своя.

Я действительно выждала неделю, вздрагивая от каждого телефонного звонка. Но я была благодарна маме за ее непрошибаемое спокойствие и скрытность — качества, которые так бесили меня в детстве.

Приехала я в воскресенье, не к вечеру, а до обеда, чтобы помочь отцу в саду. Мы любили садовничать вместе. Мама с Розой гуляли на озере, и мы с отцом сразу принялись пропалывать и окучивать помидоры и травить обнаглевшую тлю. Только часа в четыре я захотела пить и вошла в дом.

Мамин вертящийся стул был разломан на пять аккуратных частей и сложен штабелем у рояля.

— Мы с тобой так славно провели время, — сказал отец. — Не хотелось тебя расстраивать. — Он все топтался у порога, боясь натащить на подошвах грязь из сада.

— Что сказала мама?

-Сказала: «Лучше стул, чем рояль». А Роза легла на пол и заплакала. Тогда мама увела ее на озеро. Вайолет, так больше продолжаться не может. Впереди еще двадцать семь дней. Роза по ночам не спит, и мама, естественно, тоже почти не смыкает глаз. Я бы заплатил двадцать семь тысяч, по тысяче на день, чтобы ее продержали в клинике без страховки, клянусь!

— Так заплати. Отправь ее в Хартли-Риз. Отличное место. Ей там очень нравились занятия по искусству.

— Отправил бы, да не могу. Страховой полис требует бессимптомности в течение полутора месяцев до начала действия страховки. То есть никакой госпитализации.

— Господи, папа! Она не то что полутора месяцев — полутора часов не прожила без симптомов! Где ты выкопал эту страховку?

— Единственная долгосрочная страховка для хроников. — Он прикрыл рот рукой, словно боялся, что с языка сорвется что-то лишнее, и ушел обратно в сад. Может, даже заплакал.

Так порознь — он в саду, я в доме — мы и дождались маму с Розой. Сестра вернулась в насквозь мокрых, закатанных до колена тренировочных штанах, с кучей ракушек и водорослей, которые она неохотно согласилась оставить на заднем крыльце. Мама поцеловала меня и велела Розе сменить штаны.

Зрачки у Розы расширились.

— Ни за что! Я ни за что не… — Она плюхнулась на колени и принялась ритмично биться головой о пол кухни, вкладывая в каждый удар весь свой немалый вес. Мама ухватила ее за пояс, попыталась удержать, но Роза отмахнулась от нее не глядя, как от досадной помехи. Мама отлетела, ударилась о холодильник.

— Вайолет, сделай что-нибудь…

Я растянулась на полу, на том самом месте, о которое Роза пыталась размозжить себе голову. И она остановилась — в полусантиметре от моего живота.

— Ой! Вайка, мамочка, простите! Только не сердитесь! — Она с трудом поднялась и, подвывая, кинулась к себе в комнату.

Мама встала, ополоснула лицо, вытерлась посудным полотенцем. На Розин вой влетел отец, на ходу скидывая с голых ног резиновые сапоги.

— Дай-ка я посмотрю! — Бережно поворачивая мамину голову, он осмотрел ушибы на бледном лице. — Что случилось? Мама глядела на меня в упор.

— Вайолет, что случилось? — повторил отец. — Где Роза?

— Роза из-за чего-то расстроилась, побежала наверх и по дороге нечаянно толкнула маму.

Я солгала в жизни только трижды. Это была моя вторая ложь.

— Толкнула маму! Ей, должно быть, так стыдно и тяжело. То есть, естественно, что на ее пути оказалась именно ты, родная, но, поверь, она не хотела. Поверь. — Он приготовил маме чаю, и тепло его любви, всю жизнь боровшейся со вспышками маминой ярости и с полосами отчуждения, наполнило эту чашку и согрело мамины маленькие ладони и длинные тонкие пальцы. Мама прилегла, положила голову ему на колени. Я отвела глаза.

— Давайте накроем на стол, я потом ее позову, — сказала мама. — Или нет. Лучше ты позови ее, Дэвид. Пусть лучше твое лицо она увидит первым.

Обед прошел нервно. Роза отчаянно пыталась с собой совладать, все время напевала популярную песенку из мультфильма, едва притронулась к еде, тут же облилась соком, расплакалась. Отец взглянул на маму. Дал Розе свою салфетку. Она прилежно принялась промокать свою размахайку. Слезы высохли.

— Я так хочу спать, хочу я в кровать, чтобы спать-почивать, хочу быть в себе и в твоей судьбе, хочу в красном гулять, хочу детку качать, в красном ты не ходи, о любви не проси, потому что я так хочу спать, хочу я в кровать…

-Ну, будет, Роза, хватит. Давай-ка я провожу тебя наверх, уложу в кроватку. А потом мамочка зайдет и скажет девочке спокойной ночи. Ну, будет, Роза, успокойся…

Роза уцепилась за папину протянутую руку, он обнял ее за неохватную талию, и они вышли.

Мама закрыла лицо руками, на мгновение замерла, а потом принялась убирать со стола. Мы молча помыли посуду. Мама напевала шубертовскую «Schlummerlied», колыбельную о лесах и речке, которые уговаривают дитя уснуть. В детстве она пела ее нам каждый вечер.

Отец заглянул на кухню, подал маме знак «пора» и увел ее наверх. Вскоре они вернулись.

— Спит.

Мы вышли на веранду послушать цикад. Остаток вечера я помню смутно. Помню разлитую в воздухе тихую печаль и редкую на моей памяти картину: родители сидели, держась за руки, и смотрели на закат.

Часа в три ночи я замерзла под тонкой простыней и проснулась. В поисках одеяла я почему-то заглянула в Розину комнату. Розы там не было. Я надела джинсы и свитер и спустилась вниз, нутром чуя, что там ее тоже нет. Вышла на крыльцо. Цепочка широких Розиных следов тянулась по росистой траве к лесу.

— Роза, — тихонько окликнула я, боясь разбудить родителей или напугать сестру. — Розочка, это я. Где ты?

Я едва не споткнулась о нее, огромную, белую, в блеклой от лунного света размахайке, в насквозь промокших штанах. Голова была откинута назад, а шея тянулась — белая-белая, точно античная колонна.

— Роза!..

Дыхание ее было замедленным, губы бледными. Вдруг ее веки дрогнули.

— Концерт окончен, — прошептала она. Да, по-моему, так она и сказала.

Я села рядышком, возле откинутой руки, прикрывавшей пузырек с остатками белых таблеток. Я сидела и смотрела, как гаснут звезды.

Когда они погасли совсем и начало пригревать солнце, я вернулась в дом. Мама, набросив на плечи одеяло, ждала на крыльце. Каждый шаг давался мне с трудом. Вдруг мама ударит меня? Или убьет? Ведь я позволила ее любимице умереть.

— Воительницы, — сказала мама, обняв меня тонкими, сильными руками. — Я вырастила настоящих, мужественных дочерей. Королевы-воительницы. — Она крепко поцеловала меня и ушла в лес одна.

Позже она разбудила отца. Он пойти в лес не смог. Еще позже она позвонила в полицию и в похоронное бюро. Потом положила трубку, легла и не вставала до самых похорон. Папа кормил нас обеих, обзванивал всех, кого надо было обзвонить, и сам выбирал для Розы гроб.

Мама играла, голос Адди выводил золотые узоры, а я закрыла глаза и снова увидела сестру — четырнадцатилетнюю, с откинутой назад пышной белокурой гривой. Она жмурилась от вспышек фар на стоянке возле оперы. И горный ручей заполнял до краев серебряный кувшин, затапливал наши сердца, и, объятые им, мы уносились ввысь — все выше, выше, выше…
Tags: проза, цитата
Subscribe

  • Посмотрело

    Не прошло и полувека. :) В общем - вчера вечером абсолютно не тянуло на те сериалы, что вяло смотрю по очереди, периодически под них засыпая (второй…

  • Смотрю

    Вышла (а если бы не форум, я бы это прохлопала) корейская минисериалина "Игра в кальмара" ака "Шестой раунд"/"Ojingeo Game" - 9 часовых серий, первую…

  • Сериально-музыкальное

    Главная музыкальная тема сериала "Во имя семьи"/"Yi Jia Ren Zhi Ming" (2020) - она на опенинге и периодически внутри серий вылезает.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments